Мы с тобой одной крови
Перечитала я свои последние записи.
Не могу понять: изжила ли себя старая привычка молчать о проблемах, если я уже рассказала друзьям, пусть даже через силу, или же не изжила, если я упорно молчу в дневнике?
У меня умирает бабушка.
Я знала, давно знала, что рано или поздно этот день настанет. Ей не пятьдесят лет, даже не шестьдесят, ей далеко за семьдесят, у нее был рак, она пережила потерю дочери и одного из самых хороших своих внуков. Не скажу, что ей пора, но ничего удивительного в том нет.
Смерть - единственное предназначение.
И легко полагать, что я перенесу это спокойно и подготовлено. Не маленькая же.
На деле все спокойствие и подготовленность разбиваются о простые бытовые вещи: разрыдалась, хотя не плакала вообще толком, пару дней назад на работе, когда покупали мыло. Есть традиция дарить всякую мелкую ерунду на девять и сорок дней после смерти. Просто.. Я не знаю. Я не могу с этим окончательно смириться, тот случай, когда понимаешь разумом, но не принимаешь сердцем.
Или сейчас.
К нам опять привезли тетку. К двум сестрам-старушкам я отношусь едва ли не диаметрально противоположно. Одна - моя бабушка, и я её люблю. Вся брезгливость, которой я опасалась, думаю о старых и больных людях, даже не появилась. Её нет, и не будет. Потому что это - моя бабушка, какая уж тут брезгливость, нет ничего, кроме сострадания. Но тетку я порой ненавидеть готова. И не всегда заслужено.
Речь зашла о похоронных наборах. Или как-то так, она на татарском говорит, я в нем не сильна. Мол, надо покупать. И говорит так спокойно. Испытывает ли радость старый больной человек от того, что пережил того, кто на добрый десяток лет тебя моложе? Не знаю. И не хочу знать.
Просто этот похоронный набор, этот гроб, ограда, памятники и мыло это дурацкое, это все будет потом. В то время, о котором я не позволяю себе думать.
Господи, это какой-то кошмар.
Не лето, а бесконечный зачарованный круг боли.
Иногда молчание лучшее лекарство?
Быть может.
Но я не хочу молчать, только и говорить я тоже не могу. Не получается.
Не могу понять: изжила ли себя старая привычка молчать о проблемах, если я уже рассказала друзьям, пусть даже через силу, или же не изжила, если я упорно молчу в дневнике?
У меня умирает бабушка.
Я знала, давно знала, что рано или поздно этот день настанет. Ей не пятьдесят лет, даже не шестьдесят, ей далеко за семьдесят, у нее был рак, она пережила потерю дочери и одного из самых хороших своих внуков. Не скажу, что ей пора, но ничего удивительного в том нет.
Смерть - единственное предназначение.
И легко полагать, что я перенесу это спокойно и подготовлено. Не маленькая же.
На деле все спокойствие и подготовленность разбиваются о простые бытовые вещи: разрыдалась, хотя не плакала вообще толком, пару дней назад на работе, когда покупали мыло. Есть традиция дарить всякую мелкую ерунду на девять и сорок дней после смерти. Просто.. Я не знаю. Я не могу с этим окончательно смириться, тот случай, когда понимаешь разумом, но не принимаешь сердцем.
Или сейчас.
К нам опять привезли тетку. К двум сестрам-старушкам я отношусь едва ли не диаметрально противоположно. Одна - моя бабушка, и я её люблю. Вся брезгливость, которой я опасалась, думаю о старых и больных людях, даже не появилась. Её нет, и не будет. Потому что это - моя бабушка, какая уж тут брезгливость, нет ничего, кроме сострадания. Но тетку я порой ненавидеть готова. И не всегда заслужено.
Речь зашла о похоронных наборах. Или как-то так, она на татарском говорит, я в нем не сильна. Мол, надо покупать. И говорит так спокойно. Испытывает ли радость старый больной человек от того, что пережил того, кто на добрый десяток лет тебя моложе? Не знаю. И не хочу знать.
Просто этот похоронный набор, этот гроб, ограда, памятники и мыло это дурацкое, это все будет потом. В то время, о котором я не позволяю себе думать.
Господи, это какой-то кошмар.
Не лето, а бесконечный зачарованный круг боли.
Иногда молчание лучшее лекарство?
Быть может.
Но я не хочу молчать, только и говорить я тоже не могу. Не получается.
Это какой-то непрекращающийся кошмар.